Воскресенье, 22.10.2017, 11:02
Приветствую Вас Гость | RSS
Воспоминание о Станиславе
 
 
 
 
МОСКВА, КРЕМЛЬ, ХРУЩЕВУ
 
 
Но все же стопроцентным домоседом я не был. В детские игры тех лет: штандер, выбивала, прятки, казаки-разбойники мы играли всей улицей. И стекла в окнах вышибали, гоняя мяч. Кидали в костер патроны, взрывали бутылки с карбидом, подбрасывали в подъезды “дымовушки”. Наш двор до сих пор помнит, как рухнула на железный, остроконечный забор старая вишня вместе со мной, Баняком и Петрушкой. К счастью, все остались целы и невредимы. И на деньги играли: в биту, ножичек, пристеночек. Блатным песням и матерным частушкам я научился еще во втором классе, тогда всех заключенных выпускали из лагерей и мы, малые пацаны, со страхом и уважением глядя на татуировки соседа из дома напротив, впитывали в себя незнакомую жизнь. Прошло сорок лет, а помнится полупридурковатый, оборванный Миська с деревянной тележкой, хотя, как выяснилось позже, придурком он вовсе не был. Приезжали на подводах менялы, зазывно кричащие:“Старье берем!”, и мы тащили из дома все, что могли, в обмен на глиняные свистульки или ненужные рыболовные крючки. Однажды я вытащил во двор, ради хвастовства, трофейный дамский браунинг, после чего отец вынужден был его срочно сдать. До сих пор стоит в ушах, почему-то радостный, крик времен венгерских событий: “Ура! Леньке похоронку принесли!” У детворы последующих поколений эту память, к сожалению, постоянно обновляли. Чуть повзрослев, увлекся туризмом, в Карпатах тогда стало безопаснее. Это — летом, а зимой — каток по вечерам, весной же — пора влюбленности и невинные поцелуи под сиренью.
 
В крупных потасовках, улица на улицу, которые иногда происходили, я, естественно, не участвовал. Тогда в Станиславе было несколько уличных банд: Гирка, Бельведер, Колония... Время их встреч оговаривалось заранее, штакетник разбирался мгновенно, иногда в дело шли старинные австрийские штыки. В обычных же драках, которые устраивались после уроков на школьном стадионе или после танцевальных вечеров прямо перед зданием школы, я, как правило, оказывался битым. Лидером я в школе, естественно, не был, но всегда об этом мечтал. Среди одноклассников я вряд ли мог пользоваться успехом, так как ко многому относился с сомнением и скепсисом, скромностью явно не отличался, да и со спортом не дружил. В итоге, приходилось реализовывать себя в олимпиадах, конкурсах, стенгазетах, я был записан во все кружки и в школе засиживался допоздна, так что наш вахтер пан Кубик, ласково называвший меня Джимми, школу запирал за мной. Стремился к лидерству в бальных танцах, завоевывая право быть в первой паре, входил в только что появившийся городской совет КВН. Многие стихи, писавшиеся мною в то время, я уже позабыл, но одноклассницы при встрече напомнили мне строки из стихотворения, написанного на убийство Джона Кеннеди.
 
Черная пятница. Черный снег.
Черные буквы газет.
Харви Ли Освальд убил президента!
Бери газеты, гони центы!
 
Мы учились в выпускном классе и в день его похорон зажгли на партах свечи. А идею послать Хрущеву к его семидесятилетию поздравительную телеграмму, сачканув с уроков, придумал Феля, дабы сочинение не писать, так как литературу он всегда недолюбливал. Это сейчас известный физик Феликс Лев, а в нашу бытность футбольный вратарь и классный шахматист, пишет мне в письме: “Каким же я был тогда идиотом, что не любил поэзию!” Помните извечный спор физиков и лириков?
Ну, а тогда, утром 17 апреля 1964 года, в классе бросили клич — деньги на бочку, то есть на телеграмму. В отношении некоторых, которые прогуливать уроки не решались, были подозрения, что деньги у них есть, но они жмотят. Возбужденная толпа их хватала и переворачивала вверх ногами, а мелочь, естественно, высыпалась из карманов. Телеграмму мы послали, хорошо погуляли, на оставшиеся деньги наелись пирожков и пришли только к концу шестого урока. В школе, естественно, переполох, педсовет собирают: “Ну это же надо! Недавно забастовку на заводе устраивали, теперь уроки срывают.” Но мы не дураки, мы им под нос квитанцию, где черным по белому написано: Москва, Кремль, Хрущеву. И сразу же стали героями дня, наша “классная” от счастья прямо-таки светилась. А вот “русачка” Антонина Владимировна — молодец, на идеологию наплевала и всем прогулявшим влепила по двойке. И мне, своему любимчику, тоже.
 
Что касается забастовки, то Феля заранее сказал своим родителям, чтобы его утром не будили, так как на завод он не идет. А они утром все равно его будят. Он сквозь сон возмущается, дескать просил же не будить. Оказывается, это я пришел, так как мне некуда было податься, а своим родителям о забастовке я не посмел сказать, опасаясь их категорического запрета. Фелины родители, к счастью, были не столь принципиальны. Кстати, мой брат в свое время отказался участвовать в первой забастовке учащихся третьей школы в 1957 году, так что мы с ним в данном случае оказались как бы по разные стороны баррикад. Был ли он прав? Не знаю. Сейчас об этом трудно судить, но сегодня подобные ситуации в семьях — не редкость.
 
Возвращаясь к Хрущеву, небезынтересно заметить, что он был у нас центральным нападающим. Дело в том, что в школьном коридоре висели фотографии всех одиннадцати членов Политбюро, а так как в футбольной команде тоже одиннадцать игроков, то каждому члену Политбюро ЦК КПСС мы определили позицию. Никита был центральным нападающим, кто-то правым крайним, кто-то левым, кто-то защитником...
Может создаться впечатление о сознательном противодействии или издевательстве над режимом, что, конечно, не так. Это в 1977 году меня пытались на работе обвинить в антисоветской пропаганде. Тогда же наше воспитание создавало иллюзию правоты марксистско-ленинского учения. Мы клеймили позором богатых и толстых капиталистов, сокрушались о судьбах негров и безработных и искренне восхищались Фиделем Кастро (“Федей Кастюлькиным” — с чувством юмора у нас было все в порядке). 21 января и 5 марта, с черной бархатной повязочкой на рукаве, под красными знаменами с траурными лентами я пел со всеми в актовом зале школы: “Вы жертвою пали в борьбе роковой”. Впрочем, это пение после ХХ съезда партии быстро закончилось, но праздники Октября и  Победы оставались главными. Со всей страной мы радовались нашим  космическим  достижениям, полет Гагарина стал днем всеобщего ликования. “Зато мы делаем ракеты,/ и перекрыли Енисей,/ а также в области балета / мы впереди планеты всей”,— Юрий Визбор четко определил психологию “гомо советикус”. Но наступали шестидесятые, мы уже пытались мыслить самостоятельно, узнавали о жертвах сталинского режима, читали Солженицына, Эренбурга, Евтушенко, Вознесенского, слушали Окуджаву и Визбора, к нам возвращались Есенин, Достоевский, Зощенко, Ахматова... Мы, как апостол Павел, пересматривали свое отношение к устоявшимся догмам, на которых были вымуштрованы.
 
Об Окуджаве, впервые услышанному мной в Станиславе в 1962 году по “Голосу Америки”, и о его значении в моей судьбе я написал в своей первой книжке песен “Тринадцатая глава”. Сегодня хочется вспомнить об одной удивительной встрече, тем более, что в этой книге я много внимания уделяю учителям. В принципе, учителей по жизни, Учителей с большой буквы, (пусть не обижаются на меня школьные преподаватели) у человека бывает немного: один-два. Мне повезло на двоих. Собственно, вот так, специально, они меня не учили. Ну, разве что Мих. Мих., наш институтский руководитель СНО, с которым меня сблизила судьба. Выбор Учителя происходил независимо, это было вроде резонанса души. Она сама осуществляла свой выбор. Так вот, в начале шестидесятых, когда я еще жил в Станиславе и душа моя еще не определилась в выборе, на платформе станции “Ланская” в Ленинграде случайно встретились и разошлись два человека. Оба ожидали последнюю ночную электричку на пустынном пероне, оба были чуточку нетрезвы, шел мелкий противный осенний дождичек, и один из них попросил у другого закурить. Познакомились. Одного звали Булат Окуджава, а другого — Михаил Щерба. Оба они не принадлежали к большинству и научили меня в дальнейшем  ценить эту непринадлежность.
 
Михаил Михайлович Щерба — внук знаменитого лингвиста-академика, сын известного профессора, врач от Бога и удивительно одаренная личность, знаний и идей которого хватило бы на столетие вперед. Казалось, не было того, чем бы он ни занимался: наука, литература, музыка, живопись, языки... Вино и женщины тоже не забывались. Михал Михалыч как-то вспомнил о поездке в Закарпатье, когда в пригородном поезде Львов–Рахов он был очарован простыми жителями Западной Украины и их речью. В его роду, по линии матери, имелись польские корни. “Ты — Быковицкий, а я — Поповицкий,” — шутил он. Незадолго до смерти у него была задумка: “Я — на флейте, ты — на гитаре, замечательный дуэт двух бродячих музыкантов в ленинградских дворах. Уйму денег набросают. Работать не надо!” Он тоже был романтиком. Мих. Мих. ушел из жизни до обидного рано, в 1977 году ему было всего лишь 45 лет.
 
Булата Шалвовича Окуджаву — поэта, барда, мыслителя, вряд ли надо представлять. Наши единичные встречи нельзя назвать знакомством, хотя по его рецептам я живу более тридцати лет. Я и в институт-то поступил под его песни, которые ежедневно крутились на магнитофоне в студенческом общежитии. А в 1986 году посвятил свою песню ему. Он тоже был моим Учителем. Говорю “был”, потому что, к сожалению, когда пишутся эти строки, Булата Шалвовича не стало, но осталась память о нем, остались его слова о Совести, Благородстве и Достоинстве и его песни, помогающие выстоять в этом мире бесчестия. Бесчестья, увы, всегда хватало...
 
Что же мы оставляем в наследство?
Наважденье минувшего сна.
Тихий голос, идущий от сердца,
Будто снова вернулась весна.
Но последний троллейбус, как парус,
Уплывает тоскою щемя...
Булат Шалвович Окуджава —
Бесконечная юность моя.
 
А тогда, в начале шестидесятых, Феля был одним из первых среди нас, кто задумался над правдивостью официальной информации, хотя его дед был в числе создателей компартии Западной Украины. Нас уже не удовлетворяло то, что печатала официальная “Правда”, наши родители выписывали “Новый мир” Твардовского, и сквозь шум глушителей мы тайком, по ночам, слушали Би-би-си и Голос Америки, чтобы разобраться, где же истина? Но, повторяю, мы были детьми своего времени и путь к истине был долог и не прост. А времени, названного оттепелью с легкой руки Ильи Эренбурга, оставалось совсем немного.
 
 
 
 
Несколько слов в защиту хорошего вина / Туман рассеивается / Рух i нерухомiсть / Jedem das Seine / Цветы на могилах / Национальность — ленинградец / Бабье лето пятьдесят четвертого / Религия  —  опиум для народа / Трубка Ковпака / Москва, Кремль, Хрущеву / Вперед до перемоги комунiзму! / Бронзовый колокольчик пана Кубика / Домик над облаками
 
Форма входа
Календарь новостей
«  Октябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031
Поиск
Друзья сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0